Главная » 2013 » Сентябрь » 1 » Неуловимый гений. О Гоголе без догм и стереотипов
23:04
Неуловимый гений. О Гоголе без догм и стереотипов
Неуловимый гений

О Гоголе без догм и стереотипов
Игорь Сюндюков


Удивительно: только представишь себе (прочитав какую-то, пусть малую, часть безбрежной, неизмеримой литературы, посвященной нашему герою) образ одного из величайших украинцев, видимо, самого знаменитого в мире из всех наших земляков (правда, далеко не на всех континентах знают, откуда родом «великий русский писатель», творец уникального художественного мира), — только нарисуешь в своем воображении портрет Николая Васильевича Гоголя, как этот портрет начинает таинственно светиться, мерцать, мягко и неумолимо отдаляться от зрителя и, наконец, исчезает... Таинственный и неуловимый Гоголь! Именно так — еще при жизни! — воспринимали великого творца «Миргорода», «Ревизора» и «Мертвых душ» люди, близко его знавшие. (При этом надо помнить, что речь идет о личности очень «закрытой», вопреки внешней откровенности многих писем, никого в свой духовный мир не впускавшей.) Нам же, украинцам, надлежит, хотя бы в меру сил, пытаться разгадать «тайну Гоголя», понять, что хочет донести до нас этот писатель ХІХ века — высшее, наряду с Шевченко, вершинное достижение нашего национального художественного гения.

Но для этого необходимо раз и навсегда отрешиться от примитивных, порядком уже надоевших догм, мифов и стереотипов, касающихся Гоголя, попросту раз и навсегда сдать их в архив. Не был великий украинец фанатичным сторонником имперского официального православия «николаевского» разлива (а тем более в его «уваровской» редакции: православие, самодержавие, народность — вот почему попытки адептов этой триады, становящейся сейчас в России официальной идеологией, использовать в политических целях творчество Гоголя есть цинизм!), не был он политическим реакционером, мракобесом, врагом просвещения, защитником крепостничества и т.д... Он был глубочайше верующим христианином (в широком, а не кастово-конфессиональном смысле слова), которому открылась вся низость людских душ. И — при всех своих противоречиях — всегда нежно любил Украину.

Приведем лишь два суждения о Гоголе философов, долго, глубоко и страстно писавших и думавших о нем. Вот Константин Мочульский, своеобразный религиозный мыслитель и литературный критик русского зарубежья (20—30-е годы прошлого столетия): «Гоголь был не только великим художником: он был и учителем нравственности, и христианским подвижником, и мистиком... В душе Гоголя первичны переживание космического ужаса и стихийный страх смерти; и на этой языческой основе христианство воспринимается им как религия греха и возмездия». Мочульский подчеркивал «веру Гоголя в особое, преимущественное попечение о нем Промысла Божия». А трагедию великого художника он видел прежде всего в том, что «читатели любят простые и ясные ярлыки: звание юмориста осталось приклеенным к писателю на всю жизнь. И этим отчасти объясняется провал его «Переписки с друзьями», и вообще неудача его «душевного дела». Когда Гоголь перестал смешить и заговорил о Боге, никто не поверил, что комический писатель может быть Учителем».

По мнению Мочульского, «в основе повестей, помещенных в «Миргороде» и «Арабесках», ощущение безнадежности и обреченности расширяется и углубляется. Гоголь видит мир во власти темных сил и с беспощадной наблюдательностью следит за борьбой человека с дьяволом. За исключением «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», все повести кончаются гибелью героев: умирают Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна в «Старосветских помещиках», гибнет Тарас с двумя своими сыновьями в «Тарасе Бульбе», сходит с ума чиновник Поприщин в «Записках сумасшедшего».

Мочульский делает вывод: «Из страшного мира, в котором властвует зло и царит смерть, уйти некуда. Даже если удалиться от суеты жизни и тревоги страстей и похоронить себя заживо в каком-нибудь медвежьем углу, в полной тишине и уединении, и тут «злой дух» настигнет, и одним своим дыханием разрушит хрупкий игрушечный рай». И еще одной важной темы касается критик: «До самой смерти Гоголь не знал любви, этого, по его словам, «первого блага в свете». Это — факт громадной важности, объясняющий многие особенности характера и творчества писателя. Но безвкусны и произвольны домыслы некоторых исследователей о сексуальной жизни Гоголя. Догадываться о том, каким пороком страдал писатель, применять к нему метод Фрейда — занятие бесполезное. Достаточно показать, что мысли Гоголя о демонической природе красоты и гибельности любви основаны на его личном психологическом опыте: он испытывал ужас перед любовью, предчувствуя ее страшную, разрушительную силу над своей душой; натура его была так чувственна, что это пламя превратило бы его в прах в одно мгновение» (Константин Мочульский, «Духовный путь Гоголя», Париж, 1933 г.).

А вот мысли о Гоголе знаменитого современника Мочульского, нашего земляка, киевлянина Николая Александровича Бердяева (из статьи «Духи русской революции», 1918 г.): «Гоголь — единственный наш писатель, в котором было чувство магизма, он художественно передает действие темных, злых магических сил. У Гоголя было совершенно исключительное по силе чувство зла. И он не находил тех утешений, которые находил Достоевский в образе Зосимы и в прикосновении к матери-земле. Нет у него всех этих клейких листочков, нет нигде спасения от окружавших его демонических рож. Гоголю не было дано увидеть образов добра и художественно передать их. В этом была его трагедия. И он сам испугался своего исключительного видения образов зла и уродства».

Бердяев убежден, что «Гоголь как художник предвосхитил новейшие аналитические течения в искусстве, обнаружившиеся в связи с кризисом искусства. Он предваряет искусство Андрея Белого и Пикассо. В нем были уже те восприятия действительности, которые привели к кубизму. В художестве его есть уже кубистическое расчленение живого бытия. Гоголь видел уже тех чудовищ, которые позже художественно увидел Пикассо. Но Гоголь ввел в обман, так как прикрыл смехом свое демоническое созерцание». И далее: «Гоголь — инфернальный художник (адский. — И.С.). Гоголевские образы — клочья людей, а не люди, гримасы людей (возможно, не стоит так уж обобщать: а Тарас Бульба? А сын его Остап? — И.С.). Не его вина, что в России (! — И.С.) было так мало образов человеческих, подлинных личностей, так много лжи и лжеобразов, подмен, так много безобрбзности и безубразности. Гоголь нестерпимо страдал от этого. Ему был дан дар прозрения духов пошлости, и это давило его».

* * *

А теперь — о весьма «неожиданном» Гоголе. Речь идет о том периоде его жизни, когда писатель, покинув имперское «Отечество», жил в Париже (1837 год) и в Риме (1838 год). Интересен круг общения Николая Васильевича, интенсивно работавшего в ту пору над «Мертвыми душами». Вот поэт Василий Андреевич Жуковский, из письма Гоголя к нему от 6 (18) апреля 1837 года: «Меня страшит мое будущее. Здоровье мое, кажется, с каждым годом становится плоше и плоше. Я был недавно очень болен, теперь мне сделалось немного лучше. Если и Италия мне ничего не поможет, то я не знаю, что тогда уже делать. Я послал в Петербург за последними моими деньгами, и больше ни копейки, впереди не вижу совершенно никаких средств добыть их. Заниматься каким-нибудь журнальным мелочным вздором не могу, хотя бы умирал с голода. Я должен продолжать мною начатый большой труд («Мертвые души». — И.С.), который писать с меня взял слово Пушкин, которого мысль есть его создание и который обратился для меня с этих пор в священное завещание. Я дорожу теперь минутами моей жизни, потому что не думаю, чтобы она была долговечна, а между тем... я начинаю верить тому, что прежде считал басней, что писатели в наше время могут умирать с голоду. Но чуть ли это не правда. Будь я живописец, хоть бы даже плохой, я был бы обеспечен: здесь в Риме около 15 человек наших художников, которые недавно высланы из Академии, из которых иные рисуют хуже моего, они все получают по три тысячи в год. Поди я в актеры — я был бы обеспечен, актеры получают по 10 000 серебром и больше, а вы сами знаете, что я не был бы плохой актер. Но я писатель — и потому должен умереть с голоду».

А вот (и это еще интереснее!) польские политические эмигранты, участники знаменитого восстания 1830—1831 годов, объявленные правительством Николая I вне закона и живущие в Париже, либо в Бельгии, Германии или Италии. Самый знаменитый из них, безусловно, Адам Мицкевич. «Монархист», «православный имперец» Гоголь неоднократно встречался с «политическим преступником» Мицкевичем (а также с людьми из его круга: Иеронимом Кайсевичем, польским священником, поэтом, кавалерийским офицером, а также Петром Семененко, украинцем по происхождению, тоже католическим священником, в прошлом — артиллерийским офицером, оба — активные участники Польского восстания) и в Париже в 1837 году, и спустя год в Риме, и в 1843 году в Карлсруэ, Германия (Гоголь специально ездил туда на встречу с польским поэтом!).

О чем Гоголь говорил с этими людьми? Вот свидетельство Кайсевича (письмо из Рима, 7 апреля 1838 года): «Гоголь недавно посетил нас, на следующий день мы (с Семененко. — И.С.) его. Мы беседовали с ним на славянские темы. Что за чистая душа! Можно про него сказать с Господом: «Недалек ты от Царства Божия!» Много говорили об общей литературе. Мы обстоятельнее высказались о том, о чем в той прогулке на виллу говорили друг с другом только намеками. Удивительное он (Гоголь. — И.С.) нам сделал признание. В простоте сердца он признался, что польский язык ему кажется гораздо звучнее, чем русский. «Долго, — сказал он, — я в этом удостоверялся, старался быть совершенно беспристрастным — и в конце концов пришел к такому выводу. — И прибавил: — Знаю, что повсюду смотрят иначе, особенно в России, тем не менее мне представляется правдою то, что я говорю». О Мицкевиче отзывался с величайшим уважением».

Еще о встречах с Мицкевичем. Бывший вместе с Гоголем в Париже в конце 1836 — начале 1837 года Александр Данилевский, одноклассник писателя по Нежинской гимназии, впоследствии вспоминал: «В последнее время Гоголя только и удерживала в Париже разве возможность видеться часто с Мицкевичем, который жил тогда в Париже, еще не будучи профессором в College de France, и с другим польским поэтом, Богданом Залесским. Так как Гоголь достаточно не знал польского языка, то разговор обыкновенно происходил на русском или чаще — на малороссийском языке (! — И.С.). Все остальное ему прискучило, и он впал в жестокую хандру».

А уже упоминавшийся Петр Семененко вспоминал об общении с Гоголем так (письмо из Рима от 25 мая 1838 года): «Гоголь — как нельзя лучше. Мы с Кайсевичем столковались с ним далеко и широко. На это мы уже намекнули парою слов в последнем письме. Он подробнейшим образом рассказывал нам о перемене, которая произошла в мыслях русских за последние два года. Находящиеся здесь офицеры лейб-гвардии, два года назад русские энтузиасты, теперь обвиняют царя в невероятнейших вещах, и это те, которые осыпаны почестями, привилегиями, благодеяниями. И удивительна та откровенность, которая господствует между русскими: демагоги в Париже осторожнее, чем эти недовольные. Занимается Гоголь русской историей. В этой области у него очень светлые мысли. Он хорошо видит, что нет цемента, который бы связывал эту безобразную громадину (! — И.С.). Сверху давит сила, но нет внутри духа. И каждый раз восклицает: «У вас, у вас что за жизнь! После потери стольких сил! Удар, который должен был вас уничтожить (поражение восстания 1830 года. — И.С.), вознес вас и оживил. Что за люди, что за литература, что за надежды! Это вещь нигде не слыханная».

Несколько же ранее, 12 мая 1838 года, Кайсевич и Семененко сообщили из Рима Б. Янскому: «С Божьего соизволения, мы с Гоголем очень хорошо столковались. Удивительно: он признал, что Россия — это розга, которою отец наказывает ребенка, чтобы потом ее сломать. И много-много других очень утешительных речей. Благодарите и молитесь; и княгиня Волконская начинает видеть иначе».

Тут, видимо, необходимо сделать разъяснение. Речь идет, очевидно, о надеждах на возможный переход Гоголя в католичество, которые питали Кайсевич и Семененко. Этого не произошло; но вот как объясняет Гоголь свои взгляды на эту проблему в письме к матери (Рим, 22 декабря 1837 года), человеку, с которым он был наиболее откровенен: «Вы правы, что спорили с другими, что я не переменю обрядов своей религии. Это совершенно справедливо. Потому что как религия наша, так и католическая совершенно одно и то же, и потому совершенно нет надобности переменять одну на другую. Та и другая истинна. Та и другая признают одного и Того же Спасителя нашего, одну и Ту же Божественную Мудрость, посетившую некогда нашу землю, претерпевшую последнее унижение на ней, для того чтобы возвысить выше нашу душу и устремить ее к небу». Как это далеко от православного фанатизма (и фундаментализма), который так часто и так безосновательно приписывают Гоголю...

И, наконец, любопытнейший фрагмент (на украинском языке, с сохранением орфографии и стилистических особенностей оригинала) из письма Гоголя к польскому поэту Богдану Залесскому (вторая половина февраля 1837 г., Париж): «Дуже-дуже було жалко, що не застав пана земляка дома. Чував, що на пана щось напало — не то сояшныца (боль в животе. — И.С.), не то завийныца (тоже боль в животе. — И.С.) (хай ий прыснытся лысый дидько), та тепер, спасибо Богови, кажут начей-то пан зовсим здоров. Дай же Боже, щоб на довго, на славу усий козацкий земли давав бы чернецького хлиба усякий болизни и злыдням. Та й нас бы не забував, пысульки в Рым слав. Добре б було, колы б и сам туды колы-небудь прымандрував. Дуже, дуже блызькый земляк, а по серцю ще блыжчый, чим по земли».

* * *

Вот таким был реальный, немифологизированный Гоголь. Величайший классик русской литературы, оказавший сильное влияние на духовное становление многих украинских патриотов и националистов. Мудрец и сатирик, гениальный провидец и предельно наивный утопист, мечтавший о всеобщем примирении, надменный христианский проповедник священных забытых истин — и великий человеколюбец... Парадоксы? Отнюдь нет. Просто это — Гоголь!


Просмотров: 330 | Добавил: archi | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Nam viverra in dui sit amet consequat.

- John Doe, creative director

Praesent vestibulum commodo mi eget congue. Ut pretium vel lectus vel consectetur.

- John Doe, creative director

Etiam quis aliquam turpis. Etiam in mauris elementum, gravida tortor eget, porttitor turpis.

- John Doe, creative director

Lorem ipsum
Neque id cursus faucibus, tortor neque egestas augue, eu vulputate magna eros eu erat
Neque id cursus faucibus, tortor neque egestas augue, eu vulputate magna eros eu erat. Curabitur pharetra dictum lorem, id mattis ipsum sodales et. Cras id dui ut leo scelerisque tempus. Sed id dolor dapibus est lacinia lobortis.
Learn more